На досуге сварил из хлама (старый газовый баллон, котел и обрезок трубы ф-100) мангал, барбекю и коптильню.
Коллеги, данная тема о том, что не кто-то, а Мы лично что-то произвели.
Попытаюсь эту интереснейшую тему вновь активизировать.
Наша тема: Прикладное творчество (вышивка, рисование, художественное фото
и т.п.)
Постараюсь, после художественного фото, опубликовать и своё
и т.п. Я, "писатель-любитель" (бумагомарака).
Пытался свои повести опубликовать в воронежском литературно-художественном журнале "Подъём".
Но главный редактор сказал: Михаил Александрович, сейчас правда никому не нужна, нужен художественный вымысел (кривда).
Вот когда что-нибудь придумаете, тогда и приходите.
К сожалению, моя историческая повесть "сшита" из рассказов прямых участников,
ничего личного и придуманного, тут нет:
Акованцев Михаил Александрович. Ручей времени.
Документально-художественная повесть – быль.
Часть первая.Возвращение.
У тёти Зины кофточка с драконами да змеями,
То у Попова Вовчика - отец пришёл с трофеями.
Владимир Высоцкий.
1.
Тихий, католический городок Папа утопал в обильной, летней зелени. Множественные, небольшие, но очень приветливые костёлы украшали почти каждую улочку, подчёркивая и до того красивый ландшафт венгерского городка. Недалеко от военного госпиталя располагалась и воинская часть советских войск, на освобождённой от фашистов мадьярской земле. Виноградная страна Хунгария (Венгрия) поддавшись влиянию фашистов, тоже захотела «оторвать» у бывшей России, а теперь СССР, свой лакомый кусочек восточной, донской земли. Нашла же в суровой и заснеженной, морозной степи, только свою смерть…
Широкий мадьярский двор с рядами тёплых конюшен - теперь это казармы, обнесённые в два ряда колючей проволокой, советской воинской части. Во дворе длинный строй, чем-то, недовольных и взволнованных солдат. Старый старшина, прохаживаясь вдоль вольно стоящего строя, произносит назидательную речь.
- Товарищи красноармейцы, по поручению подполковника Мудрова, я вынужден поставить всех в известность, что скоро вас, небольшими группами будут демобилизовывать домой. Вы все имеете различные трофеи, захваченные вами при освобождении Венгрии. Это стыдно товарищи бойцы! Мы не какие-нибудь бандиты или воры, а честные советские воины. Как мы будем выглядеть в глазах венгерского народа, когда с узлами мадьярских простыней, набитых женским бельём, поедим к себе на родину в Советский Союз! Некоторые несознательные солдаты напихали в свои чемоданы по дюжине часов, расчёсок, портсигаров, зажигалок, даже серебряных ложек, позор товарищи бойцы. Не за тем мы били фашистов, чтоб от них ложки брать! На границе СССР, пограничная служба всё равно конфискует все ваши трофеи, потому что сегодня на дворе не 45-й, а уже 1946-й год. Сегодня вечером, после шести часов, чтоб все вытрясли свои чемоданы вот на эту площадь, и больше не позорили честь советского воина…
Под вечер, в углу двора, на длинной деревянной скамейке расположенной вокруг полу закопанной бочки с водой, собралось несколько солдат. В своеобразной, солдатской курилке они затягивались уже не махоркой, а выданными им папиросами. «Всё ж таки здесь Европа: знай нашу советскую культуру!»
К солдатам подошёл усталый старшина не молодого возраста, присел, тоже закурил. Несмотря на свою «подозрительную» должность, среди солдат он слыл честным человеком. Потому в шутку и всерьёз, они называли его Батей. Рядовой, Александр Арефьев, не выдержал:
- Товарищ старшина, можно так сказать в неформальной обстановке задать вам один вопрос.
- Ну, если в неформальной, то валяй.
Ростовчанин Арефьев, сделав кислую физиономию, спросил:
- Товарищ старшина, уже середина лета 1946 года, а нас до сих пор не отпускают домой?!
- Товарищи солдаты, в мире сложная политическая обстановка, сразу распускать армию нельзя. Американцы с англичанами могут захватить всю Европу, если мы уйдём. Наше командование и так в 45-м году отпустило домой тех, кому более сорока лет. Потерпите немного, скоро уедете и вы. По крайней мере, те, кто воевал, в этом году уже будут дома.
- Товарищ старшина, как же так, мы воевали - воевали, победили, а домой никаких трофеев везти нельзя?!
Лицо старшины вдруг ярко вспыхнуло. Сильно покраснев потом, резко пожелтев, он силой воли сдержал себя. Затем как школьник растерянно зашептал:
- Не верьте, никому не верьте. Берите всё, что сможете довезти. Никто у вас ничего не отнимет. Недавно с Союза прибыл мой знакомый капитан медицинской службы, которого посылами в Москву за пенициллином для больного генерала. На нашей родине неважно. Ваши жёны, дети, голодают.
Молодой солдат из Москвы нервно вскочил:
- Мы победили, а дома голод? Не может быть!
Старшина встал, кинул в бочку недокуренную сигарету:
- Разве я сказал «голод»? Голод у тебя в голове! – не оглядываясь, он быстро удалился.
Глубоко затянувшись папироской, один из солдат тихо рассмеялся:
- Ну и загнул старшина, недаром у него болтливая должность: «Дома плохо!» – «Голодают!». Да теперь вся Европа будет на нас работать! Не успеем домой доехать, как завалят нас японцы шёлком, немцы шнапсом, мадьяры красным шпиком, французы фруктами и вином! Весь мир, до гробовой доски, будет нам обязан за освобождение от фашизма!
Никто не пожелал ему возразить. Медленно встали, теперь нужно идти в казарму «шмонать» вещи…
Солдату Фёдору Зенькову двадцать восемь лет. Он выше среднего роста, потому немного неуклюж. Дома его ждёт жена и трое ребятишек. Через год после женитьбы родился первенец. Потом дети посыпались один за другим. Последний родился в начале августа 41-го года, когда он был уже на фронте. Потому младшенького сынка, он так и не видел, а ведь ему через месяц пять лет, среднему шесть, а старшему скоро восемь. Он пойдёт осенью в первый класс.
Перебирая вещи своего чемодана, Федя Зеньков испугано дрожал. Более года назад, после контузии, он целый месяц лежал в госпитале, недалеко от своей части. Но избавиться от возникшей нервной болезни, так и не смог. После контузии, сильнейший страх закрался в его измученное сознание. Теперь он всего боялся. Боялся стука, боялся громкого голоса, боялся ночи, а после мая 1945 года, стал ещё бояться оставаться наедине с самим собой.
В госпитале, по просьбе главврача, он помогал менять постельное бельё у тяжелораненых бойцов, уносить на кухню грязную посуду, убирать туалет, мыть полы. За это ему разрешили спать в комнате, где хранились резервные матрасы для вновь поступающих больных и раненых солдат. Там стояла его кровать и деревянная тумбочка. В ночь 8-го мая 1945 года, страшась темноты, он одиноко лежал на своей кровати, пытаясь уснуть. Вот сон уже стал закрывать его веки, как вдруг на улице послышалась жуткая автоматная стрельба, душераздирающие крики, неимоверный шум. В голове проскочило: «Десант; это немецкий десант!» Испугавшись, он забился под кровать. Через некоторое время стрельба и шум прекратились, но страх не проходил. Только утром он узнал: «Победа! Победа! Победа…». Вот откуда шум и стрельба на улице, - это радость возбуждённых и счастливых, русских солдат…
Фёдор крутил в своих руках три маленькие куклы. Первая была клоуном, вторая негритёнком, третья маленькой девочкой. «Повезу своим сынишкам, - думал он, - и три чайные ложечки, таких красивых нигде не видел. Остальное нужно выкинуть».
К Зенькову подошёл его земляк и близкий друг – Саня Арефьев.
- Федь, ты что, хочешь всё выкинуть?
- Да Сань, я боюсь, я всё выкину. Вот только эти маленькие вещички и оставлю моим детишкам.
- Ты что Федь, сдурел?
- Нет Сань, я боюсь, а ещё я в бога верую, - секунду подумав, добавил, - а ещё в тебя Саня верю…
Когда сослуживцы тайно или явно подсмеивались над Фединой болезнью, Арефьев чуть не матерщиной бранил своих товарищей за глумление над своим беззащитным другом. Он в тайне жалел Федю, и решил везде опекать и оберегать его.
Александр Арефьев родом с Ростова. Ему двадцать пять лет. Река Дон, дворовая шпана, вольная городская жизнь, сделали его смелым уличным жуликом. Но его жульничество, не от экономических неурядиц а, скорее всего, от мальчишеского – развлекательного задора. Будучи подростками, они подкидывали прохожим пустые кошельки на верёвочке, для общей хохмы. Повзрослев, стали подкидывать фраерам уже денежные, бумажные куклы. Тут была уже не только хохма, но и конкретная выгода. А летом, перед самой войной, поставив на стрёме дружков, он ловко спёр с железнодорожного вокзала чей-то чемодан. А что сделаешь? Одесса – Мама, Ростов – Папа! Улица учила «жить». Только вот и спасла Арефьева, от дальнейшего падения, Великая Отечественная война. За это одно, Саня благодарил войну, остальное от войны – только мразь…
Нынче лето очень тёплое, но не жаркое, так как через день льют дожди. Город Будапешт разделён рекой Дунай на две части: Буда и Пешт. На железнодорожной станции все рельсовые пути забиты товарными поездами. Основная их масса прибыла из Советского Союза. Тут же идёт частичная разгрузка. Чего здесь только нет? Такого изобилия продовольствия даже никому не снилось. На соседнем пути стоит пустой товарный поезд. Он через два часа возвращается обратно в Советский Союз. В него грузятся демобилизованные солдаты. Воронежский «кацап», с города Россошь, матерится:
- … хоть бы соломы, что ли постелили! Как мы поедем домой прямо на голом полу?!
Весёлый Сашка Арефьев хлопает его по плечу:
- Колька, ты темнота! Откуда у мадьяр солома? У них тут только один виноград растёт, да ещё фрукты! Надо их маленько подкормить. Пусть знают нашу русскую доброту! А то, как черти, на нас косятся. Поймёт, поймёт здешний народец, что социализм это счастье всем народам. Это вам не фашизм!
Глотая выделенную слюну, от вкусного вида разгружаемой копчёной колбасы, каждый из солдат проникся большой гордостью за свою родину. «Вот уж действительно старшина приврал, что у нас в Союзе плоховато. От плохой жизни такого изобилия не привезёшь».
Сашка Арефьев, чтоб отвлечься от глупых мирских забот, весело бренчит на гитаре, выдавливая из горла блатную песню.
Федя Зеньков, сегодня ничего не боится. Рядом друг. Скоро отправимся домой. Вот оно счастье, - оно здесь и сейчас!
Николай Мещеряков, коль нет соломы, продолжает свои поиски «постельного белья», не на чемоданах же спать?! Повернувшись на сто восемьдесят градусов, на противоположном пути он видит небольшой зелёный вагончик с чёрными буквами на заграничном языке. В маленьких зарешеченных отдушинах, что-то белеется.
- «Вот буржуи! Даже больших вагонов себе наделать не могут. И что можно возить в такой тесноте?! То ли дело наши советские вагоны, по семьдесят тон пшеницы входит».
- Ребята, ребята! – кричит Николай радостным голосом. – В этом буржуйском вагоне пустые бумажные коробки везут. Если откроем дверь, то застелем весь наш вагон. Поедем как короли на пуховых перинах.
Арефьев, радостно поддакивая, громко запел:
- Сижу на нарах как король на именинах…
- По части взлома дверей, - крикнул Фёдор, - Саня у нас чемпион мира.
- Куда ему, городскому пройдохе! Он может только с туалетов двери сшибать. – Загоготал Николай Мещеряков.
Не поняв шутки и сильно обидевшись, Арефьев заорал:
- Но ты, воронежский колхозник! Что ты понимаешь в блатате?! Дай мне фомку, я тебе любой замок, любую дверь переверну.
С соседнего вагона кто-то громко закричал:
- Дайте, дайте ему точку опоры, и он перевернёт весь земной шар! Ха-ха-ха…
Ещё больше обидевшись, Арефьев замолчал, а хозяйственный Мещеряков вдруг куда-то исчез.
Прошло пол часа. До отправления состава осталось не так много времени. Но вот откуда не возьмись, весь потный, с вымазанным локтем и ломом в руке, вылез из-под вагона запыхавшийся Мещеряков.
- Саня, на лом. Попробуй вскрыть вагон.
Удивлённый Арефьев недовольно пробурчал:
- Хм, конечно это не фомка, но попробую…
Дверь вагончика нервно дёрнулась, и открылась.
- Вот буржуи, даже не могут, как следует делать свои замки, видно воров у них не бывает! - обидевшись на быстро открывшуюся дверь, промолвил Арефьев.
- Братва! – крикнул раздосадованный Мещеряков. – Коробки не пустые. В них бабские туфли. Вот неудача!
В мягких картонных коробках были аккуратно уложены и запакованы женские туфли различных размеров. Мещеряков стал раздирать коробки. Туфли в сторону, коробки, вместо постели - в вагон. Арефьев крикнул:
- Кой чёрт ты раздираешь коробки, только время теряем. Давайте уложим пол, целыми коробками, в несколько рядов. Так надёжней. Будем спать мягко и высоко, как на полатях. Федька, ты тоже Кольке помогай, а я буду укладывать. Выстроим свою сторону вагона как царское ложе. Остальные как хотят.
«Остальные» солдаты, занимающие вторую половину товарного вагона, тоже не лыком шиты. Они харьковские «хохлы» и более трудолюбивы: «Бабские туфли? Позор! Оставим здесь! А вот мягкие коробки, кстати…» (Уважаемые коллеги, если Вас заинтересовало продолжение исторической повести окончания Великой Отечественной войны, то откройте мой файл doc. см. ниже, в углу слева)
Тема: Прикладное творчество (вышивка, рисование, художественное фото и т.п.) (Прочитано 14139 раз)